Ленивый · тюлень

Прощай, Жан
(фрагмент книги: "Жизнь актера" Жана Маре)

11 октября 1963 года.

Позвонил Дуду. Жан скончался от отека легкого. За полчаса до этого ему сообщили о смерти Эдит Пиаф. Он очень любил Эдит, но не это было причиной его смерти.

Как только он начал задыхаться, Дуду позвонил в больницу Фонтенбло. Кислородные подушки доставили слишком поздно.

Жизнь для меня остановилась. Не знаю, как я смог вести машину до Мийи.

Жан в своем костюме академика лежал на кровати, которую перенесли в гостиную. Рядом лежала красивая шпага, эскиз которой он сделал сам. Я вспомнил, как помогал Жану одеваться у Франсин Вайсвайлер перед приемом его в Академию. У меня было такое ощущение, будто я одеваю ребенка к первому причастию. Во всем этом было что-то абсурдное и трогательное, наивное и высокое.

Сейчас он лежит напротив зеркала большого шкафа. Я невольно вспоминаю, как он заставлял меня входить в зеркала, когда я отправлялся на поиски Эвридики. Как бы я хотел, чтобы смерть взяла меня за руку и действительно провела через это зеркало, за которым витает душа Жана! У его изголовья нет масляной лампы. А то бы я мог подумать, что, закончив курить, он закрыл глаза, чтобы к нему пришли его музы. Я едва осмеливался дышать, так боялся спугнуть их.

Я умер, ты живешь, и, тьму пронзая взглядом,
Я думаю, что нет страшнее ничего,
Чем вдруг однажды не услышать рядом
Биенья сердца и дыханья твоего.

Сколько раз, произнося эти строки, написанные тобой до нашей встречи, я надеялся, что мне не придется переживать эту страшную минуту!

В доме - газетчики, радио- и телерепортеры. Мне хочется послать их всех к черту и вернуться к Жану. Они крадут у меня драгоценные минуты. Уступая, я чувствую себя подлецом, я презираю себя за то, что сажусь перед камерами. В такую минуту допустимы лишь молчание, уединение.

Я переоценил свои силы. Перед телевизионной камерой я не могу справиться с волнением. Губы дрожат, в горле комок. Я борюсь с этой слабостью. Пытаюсь что-то сказать, держусь, чтобы не заплакать. И все-таки не могу сдержать рыданий и, извинившись, поспешно ухожу. Мне обещают вырезать эти кадры.

"Пари-Матч" хочет напечатать последнюю страницу из дневника Жана "Прошедшее определенное".

Мы с Дуду нашли дневник на письменном столе. Но если опубликовать его последнюю страницу, то это больно заденет одну подругу Жана. Мы выбираем другую страницу, где речь идет о поэзии.

Дуду убит. У него покрасневшие глаза и лицо мертвеца. Франсин и Кароль Вайсвайлер выглядят не лучше. Вечером я предлагаю остаться с Жаном. Но предупреждаю, что я не буду бодрствовать, я буду спать. Возле кровати стоит диван, над которым находится фреска Кристиана Берара, изображающая Эдипа и Сфинкса. Меня окружают предметы, которые мы любовно выбирали с Жаном. Они не все находятся на своих обычных местах из-за принесенной сюда кровати, на которой покоится Жан. Горят свечи, и это напоминает свет масляной лампы. Другого освещения нет. Я стою и смотрю на закрытые глаза моего поэта. Если бы я не верил в Бога, он заставил бы меня поверить в него. Мне кажется невозможным, чтобы такая душа, такое сердце, такой разум перестали излучать свои волны.

Я молюсь. Это все та же молитва. Мне не нужно ее менять, потому что каждую ночь я просил счастья для тебя. Неужели Бог посмеялся надо мной? Если счастье в смерти, неужели это оттого, что я просил его для тебя, он заставил тебя пройти через зеркало? Я наклоняюсь и целую Жана в лоб, затем в губы, сажусь на диван очень близко от него.

Я не буду бодрствовать, я буду спать. Мне кажется, что ты, лежащий здесь с закрытыми глазами, борешься с неведомыми силами, как делал это, создавая свои произведения. Я так старался тогда соблюдать тишину, что вскоре погружался в сон. Когда потом я просил за это прощения, ты меня успокаивал, говоря, что мой сон тебя вдохновляет, помогает творить.

Меня немного смущают твои одежды академика. Я предпочел бы белый купальный халат с пятнами от пепла. Твоя обнаженная шпага меня шокирует, хотя шпага эта мирная. Твои руки не созданы для нее. Твои руки созданы для дружбы и любви. Твои руки - это воплощение нежности и щедрости, простоты и элегантности. Это руки внимательного творца, гениального создателя. Гибкие, подвижные, таинственные, одновременно и необъяснимые и понятные. Твои руки - это руки художника, скульптора, короля. Твои руки - это руки поэта, доброго гения. Они коснулись меня в 1937 году, и я родился. Больше, чем мои родители, ты дал мне жизнь.

Ты писал мне: "Я верю в цифру 7. Она всегда приносила мне удачу, и вот уже четыре года мне удается отгонять прочь все невзгоды благодаря нашей встрече в 1937 году, который, ничем не отличаясь для других, дал нам свободу и стал началом новой эры".

Эта удача была моей еще больше, чем твоей.

Для тебя было бы удачей, если бы я смог осознать, какую огромную привилегию ты мне дал, позволив жить в тени твоего солнца. Если бы я довольствовался этим вместо того, чтобы стремиться блистать самому! Победы над несчастьем - вечным спутником поэта - разве этого не достаточно, чтобы удовлетворить честолюбие? Мне надлежало смиренно служить тебе. Благодаря тебе я родился в мире, где все было лучезарным, в мире, полном дружбы и любви. Даже когда ты лежишь здесь, на этой кровати, твое лицо все еще освещено добротой. Для тебя всегда самой важной была линия сердца. И твоя линия сердца вознесла тебя высоко над всеми модами и стилями. Кроме того, ты всегда опережал время. Думая, что ошибся датой, ты покидал место, а много позже видел, как твои находки входили в моду, но никто уже не помнил, что они принадлежат тебе.

Ты неустанно шел наперекор привычкам, сбивал всех с толку своей ошеломляющей и загадочной карьерой.

У тебя было много противников, что не помешало тебе идти впереди своего времени, когда ты превозносил талант и поддерживал молодежь, к которой принадлежал и я.

Мой Жан, я сожалею, что не научился большему, имея возможность быть с тобой рядом и наблюдать тебя. Мне стыдно за то, что я всего лишь тот, кем являюсь. Лентяи всегда использовали, говоря о тебе, одни и те же клише: чародей, волшебник, маг, фокусник. Причиной тому - твои находки, полвека приводившие людей в восторг.

Мне кажется, что одна фраза Паскаля написана про тебя: "Универсалам не нужны вывески, для них нет различия между ремеслом поэта и ремеслом вышивальщика".

Некоторые твои поступки остались непонятными, они сбивали с толку, потому что были продиктованы твоим сердцем - честным, безыскусным, неспособным к ненависти.

Ты страдал от причиняемого тебе зла, никогда не отвечая тем же. Более того, ты его забывал.

Разве не ты сказал однажды: "Удивляюсь, что они помнят то зло, которое причинили мне и о котором я забыл".

Еще ты написал на подаренном мне рисунке:

"Прости мне зло, которое я тебе не причинил".

Жан, я люблю тебя.

В моей спальне стоят два твоих бюста из бронзы в натуральную величину. Один из них сделал в начале нашей дружбы Аппель Феноза, второй - Арно Брекер незадолго до того, как ты ушел из жизни. Вот и еще один круг прочно замкнулся... Может быть, это последнее знамение судьбы.

Жан, я люблю тебя.

Ты сказал в "Завещании Орфея": "Друзья мои, притворитесь, что плачете, потому что Поэт лишь притворяется мертвым".

Жан, я не плачу. Я буду спать. Я засну, глядя на тебя, и умру, потому что впредь я буду делать вид, что живу.

+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

Preamble (A Rough Draft For An Ars Poetica) by Jean Cocteau
...Preamble

A rough draft
for an ars poetica

. . . . . . .

Let's get our dreams unstuck

The grain of rye
free from the prattle of grass
et loin de arbres orateurs

I

plant

it

It will sprout

But forget about
the rustic festivities

For the explosive word
falls harmlessly
eternal through
the compact generations

and except for you

nothing
denotates

its sweet-scented dynamite

Greetings
I discard eloquence
the empty sail
and the swollen sail
which cause the ship
to lose her course

My ink nicks
and there

and there

and there

and
there

sleeps
deep poetry

The mirror-paneled wardrobe
washing down ice-floes
the little eskimo girl

dreaming
in a heap
of moist negroes
her nose was
flattened
against the window-pane
of dreary Christmases

A white bear
adorned with chromatic moire

dries himself in the midnight sun

Liners

The huge luxury item

Slowly founders
all its lights aglow

and so
sinks the evening-dress ball
into the thousand mirrors
of the palace hotel

And now
it is I

the thin Columbus of phenomena
alone
in the front
of a mirror-paneled wardrobe
full of linen
and locking with a key

The obstinate miner
of the void
exploits
his fertile mine

the potential in the rough
glitters there
mingling with its white rock

Oh
princess of the mad sleep
listen to my horn
and my pack of hounds

I deliver you
from the forest
where we came upon the spell

Here we are
by the pen
one with the other
wedded
on the page

Isles sobs of Ariadne

Ariadnes
dragging along
Aridnes seals

for I betrError running style: Style code didn't finish running in a timely fashion. Possible causes:

• Infinite loop in style or layer


• Database busy